Блокадные дневники

Накануне годовщины освобождения нашего города от блокады мы побеседовали с писателем Наталией Соколовской, одним из главных руководителей проекта «Блокадные дневники ленинградцев».

- Наталия, насколько в нашем современном обществе тема блокады, тема воспоминаний о блокаде, интересна и востребована?

- Вы знаете, мне кажется, что не очень. «Запроса на память» нет в обществе, простите за пошлую формулировку. Есть запрос на миф, который мы сами себе создаем.

Например, в прошлом году была организована «Улица жизни» на углу Малой Садовой и Итальянской улиц. Там устроили походную кухню, поставили орудия, стоял блокадный трамвай, звучали песни военных лет, звучал голос Ольги Берггольц, показывали фотохронику, фотореконструкции Сергея Ларенкова, как бы совмещение блокадного пространства и современного. Всё было смешано в кучу, и то, что имеет отношение к блокаде, и то, что не имеет. Люди ходили, смотрели, дети по орудиям и в трамвай лазали.  Тут же ряженые стояли: толстые, кровь с молоком,  дяди в шинелях. Это, согласитесь, вариант все-таки очень поверхностного проникновения в тему. Что мы хотим? Развлечения или хотим понять, что происходило на самом деле. И к тому же… На Малой Садовой (б. Пролеткульта) и Итальянской (б. Ракова) было убито при бомбежках много людей… Как это можно назвать «Улицей жизни»?

Человеку, живущему обычной жизнью, понять все это очень сложно. Да и, в общем, невозможно.  Тем не менее, надо все-таки хотя бы в некотором приближении попробовать осознать, что происходило в блокадном городе.

sokolovskaya

У меня три бабушки-блокадницы. Я была еще достаточно маленькой, и их расспрашивала. Усаживала их втроем, садилась рядом  и говорила: «Давайте, рассказывайте». Я помню лицо младшей, Манечки, которой в блокаду было лет 36, остальные были старше. Я помню ее круглое лицо, рыжий перманент, она смеется и говорит: «Наташка, ну что тебе опять рассказывать?», и опять смеется. Многие дети и внуки блокадников рассказывают о том, что старшие не хотели говорить или рассказывали как-то даже со смехом, или обходя тему, потому что то, что они здесь пережили, было за гранью человеческих представлений. Потому что те обстоятельства, в которые они попали, были очень похожи на две вещи: на концлагерь и на гетто. Что про это можно рассказать? Многие блокадники свидетельствовали, что и слушать их особенно никто не стремился. Даже домашние. Они замыкались в себе. Об этом пишет в дневнике своем Алесь Адамович, соавтор Даниила Гранина по «Блокадной книге».

Кроме этого и властью, и самими обстоятельствами у блокадников, это видно и по дневникам, и по некоторым воспоминаниям, сформировано было некое чувство вины, они оказались помимо своей воли вовлеченными в страшную историю.  Например, во многих дневниках описывается, история, подобная этой.  Пишет врач: «Сегодня я проходил там-то, видел мальчика лет 12-ти», это январь месяц, … «мальчик плачет, сидит, замерзает, кричит «Мама, мама!», Люди проходят мимо, я тоже прошел». Ну как это мы можем сейчас расценить? Ах, они такие мерзавцы? Видимо, они тоже отчасти себя так оценивали, понимали, что это ужасно, но они не могли остановиться, потому что, если остановишься, ляжешь там – тут же умрешь, рядом с этим ребенком замерзнешь, а у тебя дома кто-то, кому ты нужен, кто тоже может умереть. Люди постоянно были перед страшным выбором. То, что они пережили, это уму непостижимо.

Нам могут сколько угодно внушать власти, что они «помнят о героизме блокадников». Но вот интересно: одной из первых жертв «Ленинградского дела» пал музей обороны и блокады Ленинграда в 1949 году.  И до 1989 года его не восстановили! Да и сейчас настоящая правда о блокаде – мало кого интересует.

-  Всем известен дневник Татьяны Савичевой и может пара-тройка других воспоминаний.  Откуда появляются новые?  

- Их гораздо больше! К тому же есть базовая книга, если можно так выразиться, это «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина. С ее выходом тоже все было не просто. С большими купюрами книга была опубликована сначала в журнальном варианте в «Новом мире», потом она вышла в Москве. И только после того, как Романов покинул наш город в 1984 г., она была опубликована в Ленинграде и тоже  с большими купюрами. Лишь в 1994 г. было осуществлено дополненное издание. Авторы добавили туда новые главы, добавили пропущенные места, а потом в 2013 г. вышло полное издание «Блокадной книги». В нее мы добавили копии страниц из «Нового мира», где видна цензурная правка, где видно, что именно вырезали.

- А что вырезали?

 — Упоминания о жертвах голода, о количестве жертв, о чрезмерных страданиях, писали на полях «Усилить тему героизма» и так далее. В этой книге, она же базируется на дневниках ленинградцев, в ней очень много информации. И очень много информации, как власть вела себя после войны и после блокады. Как память о ней начали зажимать, запрещать говорить об этом. Об этом и Берггольц пишет.

1e77f4023c8e

Дневник Тани Савичевой — это документ потрясающий, но в нем лишь несколько страниц краткого и страшного текста. Сейчас же мы располагаем очень серьезными документами. Кроме дневников, которые выходили и раньше, и  в последнее время, вышли интереснейшие исследования Никиты Ломагина. интереснейшее исследование «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда» Сергея Ярова. Это страшнейшие, серьезнейшие книги, основанные на документах. Они вышли маленьким тиражом в  две-три тысячи. Вышла потрясающая работа Геннадия Леонтьевича Соболева, он сам блокадный ребенок. Первый том его книги «Ленинград в борьбе за выживание в блокаде. Май 1941-июнь 1942» вышел тиражом 300 экземпляров! И  мы будем говорить о том, как у нас здорово хранят память о блокаде?!

- Что интересного в дневниках?  Это лишь описания тогдашнего быта…   

- Например, к нам случайно попал дневник Льва Маргулиса. Он был первой скрипкой оркестра Радиокомитета, принимал участие в исполнении Седьмой симфонии Шостаковича 9 августа 1942 года. Сохранился дневник Ксении Матус, которая, точно не помню, по-моему гобоистка, она тоже исполняла симфонию, и вы можете себе представить, ни он, ни она, ни словом не упомянули, что они репетировали эту симфонию, ни то, что они участвовали в ее исполнении. Вот как мы, с точки зрения нашего нормального сознания, могли бы это объяснить? Думаю, надо разделять мощный и во многом эффективный пропагандистский проект «Дом Радио», проект «Седьмая симфония» — и реальную жизнь ленинградцев.  По дневникам той же Берггольц, и по воспоминаниям Макогоненко известно, как это все возникало, как было придумано в умирающем городе исполнить Седьмую симфонию. Задумку воплотили. Это потрясающе, это здорово, весь мир был потрясен, это правда. Но что это было для людей, которые ее исполняли?  Двое музыкантов, которые вели дневники, даже не вспоминают, ни о том, что репетировали, ни о том, что исполняли! Ведь это же надо проанализировать нам сейчас, что с ними было, в каком они были состоянии, что им это было, в сущности, не очень важно.

«Радиокомитет», ведь сколько об этом говорят, сколько говорят о голосе Берггольц!  Сестра моей учительницы по литературе, блокадница, рассказывала, как 30 или 31 декабря, перед Новым годом, она услышала голос Берггольц по радио, та читала стихи. И для нее это было каким-то невероятным событием, потому что они полупогибающие люди были, а это их так поддержало. Но вообще в дневниках крайне мало указаний на то, что люди слышали радио. Радиокомитет очень активно функционировал, но, скорее,  внутри себя. Недавно перечитала воспоминания академика Лихачева, и там фраза была: «Мы не слышали радио». Сколько реально людей могли слышать радио в городе, где коммуникации были перерезаны бомбежками?  Были трансляции на Европу, вещание на Германию, на Москву, в блокадном городе радио слышало не так много народу.

cbe6054eb8ad-копия

Сейчас мы все время сталкиваемся с наросшими на блокадную историю мифами, и докопаться до того, что же было на самом деле, очень непросто. Тут вообще выстраивается интересная цепочка таких «перевертышей».  Люди шли к станкам, люди работал в холод и голод… Но почему они шли? Они, как бешеные, хотели работы, потому что получали рабочие карточки, а не иждивенческие (это вообще – гибель) и потому что им платили деньги. Сейчас многие думают, что раз по талонам что-то давали, то это было бесплатно. Ничего подобного! За это надо было еще заплатить деньги, у кого-то они были, у кого-то нет.

Впрочем, они шли на работу не только потому, что получали за это рабочие карточки, но потому что это был шанс чувствовать себя живым, оставаться в социуме, оставаться  в кругу каких-то понятных и привычных вещей – работать!  Кстати, зачастую дневники вели по этой же причине. Взять карандаш и писать на бумаге слова, значит, ты жив, работаешь, функционируешь. Они, уже полуживые, шли на работу, потому что это означало оставаться в кругу человеческих представлений, вот такие выстаиваются цепочки, когда начинаешь об этом размышлять.

- Скажите, в каких-либо из дневников прослеживается тема веры? Может, сохранились дневники католиков или православных?

- Во-первых, конкретно сказать, про кого-то, что он был  католиком,  протестантом, православным, не могу. Могу только сказать одно, люди, даже неверующие, даже дети, пишут: «Господи, Боже, помоги»!  Они вдруг начинают обращаться к какой-то силе, на которую они могут опереться в этой трагедии.

Если говорить о дневниках верующих людей, недавно вышла книга «Записки оставшейся в живых». В ней собраны дневники трех ленинградок, Татьяны Великотной, Веры Берхман (они сестры) и Ирины Зеленской. Во время Первой мировой эти женщины были сестрами милосердия, а во Вторую мировую – выживали в блокадном Ленинграде.

Татьяна умирает, и дневник продолжает писать ее сестра Вера. В этом дневнике она каждый свой шаг, каждый поступок, каждые свои мысли анализирует с точки зрения человека верующего. Это какая-то невероятной глубины история! В ней видно, как шаг за шагом человек пытается понять, что с ним случилось, как он пытается себя вытащить из бездны. Вот она пишет о батюшке, который приходил к кому-то, они собирались дома, совершали службы.  Она пишет, что «вместо того, чтобы молиться вместе со всеми, я думала, что потом дадут кипяточку», и как она потом за это себя казнит. Это пересказать невозможно, это можно только читать и плакать.

Когда я читала блокадные дневники, а эти особенно, я все время внутри себя ощущала, будто падаешь в бездну, кричишь, и вот этот крик падения, этого ужаса, на этом ощущении я прожила практически несколько лет. В частности, пока вот этими последними дневниками занималась. Потому что начинаешь и ужасаться природе человеческой и, в то же время, ею восхищаться, потому что понимаешь, как они, блокадные люди,  открывали в себе божественную природу. Становится понятно, как они в себе эту божественную природу отстаивали. Потому что искушение блокадой – это страшное искушение плоти, когда ты понимаешь, что ты идешь мимо ребенка и можешь вырвать у него кусок хлеба, не говоря о том, что ты проходил мимо трупов с вырезанными ягодицами, и были случаи, когда ты понимал, что соседи у тебя за стенкой варят вот это самое, и вот среди этого ада люди пытались божественное начало в себе сохранить, и в большинстве своем сохраняли.

blokada

Это великие книги. Я настаиваю не на воспоминаниях, ни в коем случае не желая их умалить, а на дневниках. Что мы можем вспомнить по прошествии многих, да пусть и нескольких лет, с наслоением каких новых событий, новых пониманий, представлений, осмыслений? Поэтому, я настаиваю все-таки на дневниках. Если, конечно, наша цель – приблизиться к истине.

Знаете, что для меня еще было дорого в этой книге? Когда-то давно мне в голову запала фраза из Послания к Коринфянам апостола Павла, я даже вынесла ее на обложку: «Говорю вам тайну, не все мы умрем, но все изменимся» (1. Кор. 15:51,52). Я все время пыталась найти применение в жизни этим словам, но только когда я начала читать эти блокадные тексты, для меня вдруг все срослось. Те, кто не умерли, изменились так, что они стали совсем не теми людьми, какими были, входя в блокаду. В своем дневнике Вера Берхман, писала о том, как они все изменились, какими они стали другими. То есть, она фактически повторила слова Апостола Павла.

Размышляя о блокаде, я нашла для себя библейский образ Града Небесного, Небесного Иерусалима, который спускается в конце времен, и где Бог утирает всякую слезу, и где нет ни смерти, ни боли. И вдруг, я в дневнике Веры Берхман, я читаю, как она сравнивает всех людей, которые умерли в блокаду, с теми, которые в Небесном Иерусалиме. И это было для меня неким знаком, как будто мне сказали, что я все сделала правильно.

Беседовал Михаил Фатеев

Михаил Фатеев
Прихожанин храма святой Екатерины Александрийской в Санкт-Петербурге. Режиссер, продюсер, журналист. Отец троих детей.